Ежи Оскар Штур: «В театре я играю для 500 зрителей. В кино – для одного»

3 июня 2015, 11:00

Беседа с польским режиссером и актером Ежи Оскаром Штуром проходила в рамках фестиваля польского кино «Висла», на котором пан Штур представил свой фильм «Гражданин» (в итоге получивший главный приз фестиваля). О современном польском кино, о развлечении и документалистике, об опыте работы с Кшиштофом Кесьлёвским и о том, что главное для режиссера, Ежи Штур рассказал в интервью «365».

Пан Штур, вы сегодня первый день на фестивале, а фильмы, представленные на «Висле», вы раньше видели?

Да, да, первый день. Все видел, какие-то даже в жюри обсуждал на других фестивалях.

За какие бы поболели, будучи зрителем?

Ну, в целом вся перспектива фильмов очень интересная, выбор фильмов показывает Польшу такой, какая она есть сейчас. И с плохой, и с хорошей стороны. Например, фильм пана Пальковски («Боги», реж. Лукаш Пальковски – прим. «365») – это своего рода сенсация, потому что много лет не было в польском кино такого фильма, где герой был бы позитивным. Не негативный, не запутанный сам в себе, не такой герой, который олицетворяет собой негативную сторону жизни – но герой аутентичный, позитивный. Такой взгляд, такое переосмысление говорит о том, что кино, и в том числе польское, ищет нового героя. И мне кажется, что он поменяется. Фильмы с таким сюжетом, с такой смысловой нагрузкой очень сложны тем, что они повествуют о тяжелой стороне жизни поколения моих детей. И наблюдать за появлением нового типажа героя, на фоне общего стремления польского кино к реализму, именно в таких драмах – это интересно, это много говорит о современном кино в целом.

А ваш фильм «Гражданин»? Как появился его замысел?

Как и все мои фильмы, «Гражданин» сначала очень долго осмыслялся мной. Я думал, решал, отвечал на вопрос: «А что же я хочу от себя передать зрителям?» Все мои фильмы так начинаются. Я долго думаю, как и о какой стороне жизни я хочу рассказать, все сложности, проблемы, с которыми сам сталкивался и через которые прошел. Все семь фильмов, которые я снял, они о тех чувствах, которые я хотел бы разделить со зрителями. Накануне момента, когда у меня появилась идея «Гражданина», я был уверен, что уже все рассказал о себе, поведал обо всех внутренних переживаниях. Но тут я понял, что не отразил всю свою жизнь, все свои искания. Я подумал, подумал – и понял, что у меня была очень интересная жизнь. Даже не лично моя жизнь, а в целом моего поколения Европы. И на уровне Европы, кроме тех трагических условий, в которые находились Сербия, Хорватия, Испания после войны, особенно когда последняя освободилась от Франко, мое поколение в Польше жило очень интересной жизнью. Мое поколение начало свою сознательную, активную жизнь под памятником Сталину, а сейчас заканчивает в свободной, демократической стране. Это очень интересно! Тем более, что на пути к этому страна прошла и через очень грозные эпизоды… И вот рассказать о человеке, который вместе со своей страной проделал такой путь – это для меня и стало задачей-минимум. Люди из моего поколения, смотря «Гражданина», говорят, что они узнают те времена в моем фильме. Хотя, может быть, у меня и немножко абсурдальный взгляд – потому что мы жили в абсурде, все зависело от власти, от юмора власти. И, может, это можно даже назвать сюрреалистичным взглядом. (Смеется.)

Пан Штур, ваш фильм активно сравнивают с «Форрестом Гампом»…

А, да, так говорили. Ну, я не могу сказать, что влияние Земекиса на меня было так велико, нет. Может, по части формы. Герой и там, и тут идет через историю своей страны. Но мой герой – он, мне кажется, все же другой. Он такой… интеллигент, нормальный. Он хочет активно принимать участие в жизни. Он не просто оказывается на гребне истории, да и не хочет просто седлать эту волну. Мой герой сам хочет быть частью истории, хочет помочь своей стране. Он гражданин. Да и он интеллигент, повторюсь, это важно. В польском кино тоже есть похожие герои, так что необязательно даже ссылаться на «Форреста Гампа». Например, у великого польского режиссера Анджея Мунка. Это фильмы о временах Второй мировой войны. Судьба ведет этих героев. Они хотят для себя хорошей доли. Но Судьба – слепая Судьба! – все решает по-своему. Еще хочу сказать, что, опять же, сама по себе тема не такая трудная. Придумать ее просто. Но другое дело – понять, в какую форму ее облачить, чтобы она была удобна для этой темы. Можно ведь показать, как человек родился, пошел в школу, закончил школу, пошел в институт, закончил институт – но это все не то! Обыкновенно, шаблонно. Я же хотел усложнить. Отсюда и такая форма: начать с сегодняшнего дня, с того, какое мое поколение сейчас, а потом все назад, назад, в прошлое, и так до того момента, как человек моего поколения рождается. И надо было сделать так, чтобы зритель не терял нить сюжета, в каждый момент времени понимал, где он находится, кто перед ним, кто он сам. Это было очень трудно и очень долго, я два года думал над этим и прорабатывал сценарий таким образом, чтобы он был понятным зрителю. А еще – да, вот что хотел еще сказать! – я очень хотел поэкспериментировать с жанрами. Мне в современном кино это очень нравится соединять разные, разные, разные жанры в одном фильме. Создать «комедиодраму». Поговорить о серьезных темах с помощью комедийных форм. Мастера таких компликаций были в кино: Федерико Феллини, Роберто Бениньи, Джованни Моретти… И это мастера такого типа кино, которое я хотел бы делать. У них получается делать такую… синусоиду впечатлений у зрителя. В том числе за счет игры с жанрами, с границами жанров.

То есть вам явление перемешивания жанров вполне себе импонирует?

Да, да, это удивительное, интересное явление современного кино.

Что еще в современном кино вас удивляет?

Помимо жанров, форм и героев еще очень активно исследуются в современном кино психологические темы. Для меня это очень важно. Я из того поколения кинематографистов, которое всегда реконструировало образ героя так, чтобы он был глубоко психологичен. А еще насчет современного… Я иногда думаю: «Как мне повезло, что я никогда не играл в гриме и костюме!» Всегда я играл в кино так, как хожу обычно: рубашка, брюки. Не было у меня никогда исторических, фантастически-компьютерных фильмов. А вот сейчас этого много. Хорошо, что я в таком не играл. (Смеется.) Сегодня в мировом кино очень много сказок – «Бэтмены», «Мстители», «Безумные Максы»… Это же фантазии для взрослых. И кино либо идет в эту сторону, в сторону развлечений, либо в экстремально другую. Например, из английского кино – Кен Лоуч, из французского – братья Дарденн. Квазидокьюментари. Другая сторона, ответ развлечениям. Европейское кино к этой стороне ближе.

Кадр из фильма "Гражданин"

Кадр из фильма «Гражданин»

А документальное кино? Оно сейчас тоже очень популярно.

О, у документального кино я много учился и до сих пор учусь. В 1975 году я начал работу с Кшиштофом Кесьлёвским. Это был и его первый фильм, фабулярный, и мой. Кесьлёвский пришел из документального кино. Многие вообще начинали как документалисты, тот же Кшиштоф Занусси и так далее. И я вот вспоминаю… Когда я оканчивал театральный институт в Кракове, там не было такого предмета как «Работа с камерой». Сейчас есть, сам преподаю. (Смеется.) И вот Кесьлёвский, когда я только начал работать с ним, показывал мне свои документальные фильмы, которые я не видел раньше. И он мне объяснял, что для него значит реакция на экране. Объяснял своего героя. И в тот или иной момент говорил: «Вот сейчас он меня впечатляет!» А герой курил в это время. Я спрашиваю: «Почему впечатляет?» А Кесьлёвский: «Потому что я знаю условия, в которых находится герой. Я уже эти условия зрителю показал и передал. И герой может сейчас ничего не делать, но будет впечатлять, потому что я чувствую, что с ним происходит. Вот сейчас он может только курить, и ничего не может сказать». Это и есть глубокое впечатление, потому что я знаю, какой ситуацией связан герой. И вот так медленно, помаленьку я учился у Кесьлёвского, как это показать на экране. Ту же ошибку, что и молодые режиссеры, допускают актеры. Они считают, что в кино надо показать эмоции. В театре – обязательно. Но на экране надо показать ситуацию, которая привела к тому или иному состоянию. Режиссеру не надо подсказывать актеру, какая должна быть его реакция – ему надо создать условия, которые привели к такой реакции, объяснить их. И еще, я очень часто наблюдаю за фабулярным и документальным кино. И побеждает всегда второе. У него есть сила, аутентичность.

Вы часто ходите на документальные фильмы?

Очень. Единственное, времени мало, но стараюсь всегда смотреть фильмы Краковского кинофестиваля и других.

Раз уж вы заговорили о театре: какие сейчас у вас творческие планы в этой сфере искусства? Легко ли совмещать?

Нужно сказать, что в Польше сейчас театр поменялся очень сильно. То, что сейчас молодежь делает в театре, это уже далеко от меня. Это другая эстетика. Даже мои ученики – это уже другой, не мой, театр. Даже форма его, этого нового театра, далека от меня. Для меня театр, его мир, вся эта сфера – это мир креации. Театральное искусство – это как показать человека, как его сконструировать разными методами. Гримом, костюмами, темпераментом… Я его делаю, он рождается. В кино же я представляю себя. Без грима, без костюма. То – я. В театре я играю для 500-600 зрителей. В кино – для одного. Когда я нахожусь перед камерой, я вижу только одного телезрителя, и для него я играю. И молодые люди переносят способы игры в кино на сферу театра. Для меня это ошибка в искусстве. Я бы никогда такого не сделал.

Их ошибка в том, что они хотят быть собой в театре?

Да. Они хотят «быть» в театре. Для них не так важно, как сказать реплику, чтобы было слышно на последнем ряду, чтобы было понятно всем до последнего ряда… Они для себя играют. Очень интимно. Им сейчас уже не важно, сколько людей пришло к ним. А для меня это было первым делом: этот зал, эти люди, сколько их, как работать… Эти все элементы нового театрально искусства… Не знаю. Может, новый театр уже от меня «отходит». Хотя, к счастью, еще много зрителей, кто ходит посмотреть на «мой» театр, на тот театр, который показываю я, те роли, которые исполняю я.

IMG_0326(2)

Есть ли еще те роли, которые Вы хотите сыграть?

Да. Да. Роли из Шекспира. Это серьезная задача. Я ставил «Ричарда III», играл там и режиссировал… Сейчас… «Король Лир», «Буря»… О! «Буря»! Великий текст Шекспира… Сейчас я еще нашел текст великого польского поэта Тадеуша Ружевича. Этот текст мне очень нравится, хотя он и современный. Этот текст о человеке большого таланта – о великом писателе, великом художнике, который заканчивает свою жизнь. Профессиональную. Он все получил: призы, лавры, богатство – все, все… И он смотрит на все, что он получил, на все, что он достиг – и шутит. Это все неважно, это – ерунда. Немножко и по моей жизни прошло то, о чем я говорю. Я все имею: медали, ордена, призы… Но надо над этим рассмеяться. Чтобы рассудком не помутиться. (Смеется.)

Фото: Ирина Королева

Текст: Светлана Иванова

НОВОСТИ


ВАМ МОЖЕТ ПОНРАВИТСЯ